Речь Константина Геринга при открытии кафедры гомеопатии в Университете Страсбурга

Аудитория полна. Учитель входит, делает шаги, медлит и хочет заговорить, прежде чем взять стул. В это время возникает шум – стучат, свистят, хлопают. Когда все начинает затихать, он говорит: « Господа…Джентльмены! Студенты!»  Возбуждение в зале. кричат «Убирайся! Сгинь! Уходи!»

Новый учитель достает карманные часы, начинает считать одну секунду за другой, одну минуту за другой, подтверждая это жестами. Он спокойно стоит, но каждую минуту делает мелом пометки на черной доске. Его хладнокровие повышает напряжение и шум до максимального. Когда, наконец, все устают и образуется маленькая пауза, он говорит: «Ну, в конце концов, вы же джентльмены, если так будет продолжаться, я должен буду уйти». Слышатся довольные голоса «Да, уходи!». Но есть и голоса поддержки. Учитель продолжает «Я хочу продемонстрировать вам жест доброй воли -  американский компромисс, если изволите».

Опять возникает шум, но не такой как ранее и слышны голоса «Слушаем, слушаем!» Наконец, становится тихо.

«Всего несколько слов, джентльмены! Вы выражали свое недовольство почти 10 минут. Теперь моя очередь на 10 минут. Давайте будем чередоваться таким образом, пока не закончится время, выделенное нам нашим руководством». Следуют разные выкрики, слышны басистые голоса «ОК. Давай. 10 минут, но не минутой больше». “Прошло более 350 лет с тех пор, как один человек прошел из Базеля в Страсбург, странно одетый врач с маленькой группой сопровождавших его учеников, вид которых также был странным».  Он покинул Базель, где преподавал медицину в Университете, и в Германии, не менее – первый, самый первый. Кто имел моральное мужество сделать это. О нем было много слухов, но он «отбросил злобные памфлеты», в которых церковники поносили его за платное лечение.  В наши дни это ведь не так важно

 “Это было смутное время, многие германцы вышли из лона материнской церкви и образовали много сект, каждая из которых ненавидела всех других.  Преследовали всех,кто не принадлежал ни к какой стороне. Некоторые, как вышеупомянутый профессор, который не верил в троицу, говорил «Вера в единство делает мою душу живой», который говорил о предопределении «Это превращает Бога в Дьявола», он не мог оставаться в Базеле. Кстати, он преподавал новое искусство лечения, полностью отрицая Галеновскую школу. Однажды он пошел со своими учениками и бросил карманный рецептурник, написанный Platearius и другой «мусор» в огонь святого Иоанна.! Этот Галеновский  Platearius может быть и доступен для вас, но его почти невозможно было найти даже в античные времена. Все врачи использовали напечатанные копии так, как дети используют букварь.

“Но в чем же заключалась его (Учителя из Базеля) новая доктрина? Ты будешь – учил он- наблюдать и анализировать в каждом случае болезни природу вещей и ориентироваться на нее, а не на слова, взятые из иностранных книг и не будешь действовать в соответствии с подготовленными выводами. Ты должен ухватить индивидуальный случай, не позволяй  управлять собой придуманным названиям болезни. Помни, каждый случай чумы своеобразен. Принимай этот случай таким, как он есть. “Таким образом, этот человек не только основатель современной физиологии и патологии, но также новой исследовательской методологии, которую теперь мы называем  методом индукции[1]».

“Это был не лорд Бэкон, которого осудил ничтожный суд, как немцы сегодня позволяют себе быть введенными в заблуждение, полагаясь на англичан! История повторяется. Один раз что-то происходит, в другой раз цитируется, потом повторяется многажды, через годы это становится общественным мнением.– грозной силой, отсутствием интеллекта, раздавливанием, недоступным для резонных аргументов. На примере Бэкона мы можем поблагодарить Либиха за такой взгляд, который высокое моральное мужество исследовать  этого трехсотлетнего страшилу более внимательно, снять покрывало и представить ясное видение для вышеуказанного. Должна ли была речь Либиха сразу найтись в Вашей местной библиотеке? Теперь она там будет – вот она.  Тот человек, что шел из Базеля в Страсбург, и кто имел при себе посох для твердого шага, а шел он два или три года, был в соответствии с Либихом основателем метода индукции. Он никогда не подписывался по-другому, только Теофраст фон Гугенхейм. Тем не менее его называли псевдонимом Парацельс.  

“Через три года после того, как он покинул Базель, он опубликовал брошюру в Нюрнберге. 115 страниц размером в четверть типографского листа, озаглавленную «О французской болезни»». Если бы он не оставил нам ничего более этих 115 страниц, отпечатанных в 1530 г. И если бы мы ничего более не знали о нем мы бы все равно признали бы его величайшим врачом всех времен и народов в обозримой истории. “Потому что эта первая публикация Гугенхейма больше не находится в Страсбургской библиотеке, может быть она когда-то там появится. Вот она. Всего одна копия того издания сохранилась и она находится в Wolfenbüttel’e. Каждый должен прочитать эту маленькую книгу и получить свое суждение, но сначала надо подготовиться. Известный критик проф. Маркс из Геттингена показал, что шесть из семи существующих работ Парацельса неверно ему приписываются. Вот его трактат.  Каждый, кто хочет образовать себя, должен прочитать это. Если мы захотим сравнить старые и новые издания , то (по словам д-ра Piper ), даже ,если мы и будем признавать их все еще гениальными, однако в соответствии с проф. Марксом каждое последующее издание фальсифицируется и становится сдобренным мерзостью и скверной. И на основании этой фальсификации судят об этом человеке и выносят ему вердикт!

“Макс Мюллер однажды на своей инаугурационной речи здесь в Страсбурге в 1872г. сказал , что «народ также нуждается в совести, как и каждый индивидуум». “Когда мы немцы наконец сделаем делом нашей совести восстановление справедливости во всех аспектах и везде относительно человека, который подвергается диффамации и клевете на протяжении трех столетий?!»  

“Господа, мои десять минут исчерпаны!”

Слышны голоса «Продолжайте, продолжайте!”

“Но это приведет меня к Ганеману.”

Молчание. Некоторые крикуны были остановлены другими. Слышны восклицания -“Слушаем, слушаем”.

“Господа! Различные алхимики и спагирики, от которых Парацельс отмежевался в своей брошюре, о которой мы говорили ранее (его учитель химии Abbot Trittheim, оппонент алхимиков) стали обвинять Парацельса, что он украл основную часть своего учения у некоего Basilius Valentinus. Этот персонаж вполне возможно полностью выдуманная фигура и хотя место его рождения обозначено как Эльзас, никто не знает глее и когда это произошло. Ни о его рождении, ни о смерти ничего неизвестно. Предположительно он мог жить в бенедиктитнском монастыре на горе Питера в Эрфурте.  “В 1515 г. Император Максимиллиан 1 тщетно искал эту знаменитость. Хотя его имя не было найдено ни в Эрфурте, ни в Риме, летописец и церковник  J.M. Gudenus пожалел алхимиков и в 1625г. написал «Историю Эрфурта» (Через 150 лет после тщетных поисков этого призрачного человека Императором Максимилиана и через 76 лет после того как Thölden опубликовал первую книгу под известным именем, т.е. книгу Гугенхейма). Он сделал алхимика любимцем и написал на стр. 129, что в конце 15-го века некий Basilius Valentinus жил на горе Питера в Эрфурте. Конечно,  Gudenus не знал, что  B.V. писал о болезнях, которых пока не было выявлено к концу 15-го века. А когда проанализировали реестры монастыря, там не было найдено таких имен.

“Почти через 100 лет после Парацельса первые алхимические книги появились в печати. Они начали публиковать книги полд авторством так называемого B.V. Никто не видел рукопись и нигде не найдены записи о хранении такой рукописи. Предположительно рукописи были отправлены в Швецию во время 30-летней войны и там потеряны. Никто не знает, на каком языке они были написаны. Главная работа, триумфальное шествие сурьмы и некоторые другие работы были доступны только на немецком и должны были быть переведены на латынь. Любопытно, что немецкий язык книги соответствовал языку, современному времени печати, а не того, каким он был столетием ранее в то время, когда жил автор.  

“Все это можно было бы не вспоминать, если бы не особые обстоятельства. Как Парацельса обвиняли, что он украл доктрину Basilius Valentinus, также случилось и с Ганеманом. В 1831г. Проф.  C. H. Schulz в маленькой книге на 263 страницы обвинил Ганемана, что он украл свою доктрину у Парацельса. В обоих случаях никто не знал о другом. чIn both instances neither knew anything of the other. Когда Ганеману послал эту книгу один из его учеников, он вернул книгу не распечатывая со словами –«Ну это уж последняя капля!» “Hahnemann никогда не был поклонником Парацельса, он высоко чтил Haller and Sprengel, которые имели предвзятое мнение, что Парацельс был алхимиком, астрологом, мистиком и фанатиком.  Hahnemann считал его записи «непонятной тарабарщиной», о чем он и написал в вышеупомянутом письме. Он никогда не читал такое. Он был враг мистицизма, даже в религиозном смысле. Он был чрезвычайно заинтересован в малоизвестной книге «de tribus impostioribus».

“По своему воспитанию и ранним взглядам Ганеман имел материалистический склад ума, как и его учитель  Quarin из Вены. Мы можем однозначно доказать это.  Когда в 1790г. он переводил книгу Куллена Materia Medica, и дошел до места, где Куллен насмехался над немцами как сторонниками школы Stahl’а, его немецкое сердце восстало и он написал в сноске: ‘Немного осталось оруженосцев Шталя, рыцарство вымерло. Надо быть очень невежественным в наших делах, чтобы обвинять немецких врачей в приверженности к рецептуре Шталя».

“Ганеман получил хорошую тренировку ума в ежедневных уроках размышлений, которые в детстве преподавал ему отец, так пишет старый друг отца. Мало отцов  во времена 1760-х годов занимались с детьми. Ганеман развил свои философские воззрения, также читая Ламберта, а не Канта. Когда Кантианская школа с Шопенгауэром достигла своих высот – высот пустоты - философы начали разворачиваться к Ламберту как неиспользованному источнику, как одному из самых выдающихся умов немецкой науки. 

В той самой вышеупомянутой книге Куллена «Материя медика» Ганеман в сносках пишет, что не согласен с теорией Куллена о том, что кора China действует, т.к. является комбинацией горького и острого вкусов, т.к. многие более горькие средства, смешанные с куда более острыми не излечивают лихорадку так, как это делает China. Тем не менее он не превратил это в догму, что было так обычно в его времена. Вместо этого он совершил эксперимент, применяя наистрожайшие правила фармакологии. Он рассказывает об этом следующим образом.

‘Возможно при комбинации наигорчайшей и самой терпкой субстанций получится субстанция, содержащая в малых дозах более этих особенностей, чем кора, но никогда в этой вечности это не сможет превратиться  в специфическое средство от лихорадки.  Вот что следует ответить автору. Все еще отсутствующий принцип, который объяснит нам действие коры, возможно, не так-то легко будет найден.  Как бы то ни было можно наблюдать следующее:  Субстанции, которые могут вызывать лихорадку, такие как очень крепкий кофе, перец, кость леопарда, бобы святого Игнация и мышьяк, могут и тушить эту лихорадку. Я принимал в качестве эксперимента четыре дозы хорошей хинной корки дважды в день в течение нескольких дней».  

‘Стопы, кончики пальцев и т.д. становились очень холодные, а я был слабым и сонливым. Затем сердце начинало сильно биться, пульс был быстрым и твердым, непереносимое беспокойство, дрожание (но без озноба), изнеможение в ногах, пульсация в голове, красные щеки, жажда.  Короче, все симптомы, характерные для меня в период повышения температуры появлялись последовательно один за другим, кроме  выраженного фебрильного озноба. В дополнение, также наблюдались характерные для меня при интермиттирующей лихорадке  симптомы – нечувствительность, какое-то онемение в суставах,особенно, отвратительное ощущение немоты находило себе место в перистее всех костей моего тела – все это я ощущал. Этот пароксизм длился каждый раз два-три часа и повторялся, когда я принимал следующую дозу, нее иначе. Я прекратил прием и стал вновь здоров..’

“Этот отчет был совершенно отвратительно принят не только предвзятыми противниками, но и яростными оппонентами Ганемана внутри Гомеопатической школы.

В заметках к введению в Хину в третьей части Материя медика Пура Ганеман пишет об этом эксперименте следующее: ‘В это время внутри меня забрезжил рассвет, сменившийся ярким внутренним светом дня! Нигде в своем рассказе Ганеман не пишет, что China вызвала у него периодическую лихорадку; он подчеркивает «без озноба», он говорит, что «появились все характерные симптомы один за другим, но без выраженного фебрильного озноба». И продолжает «Также появились все характерные для меня симптомы, возникающие во время интермиттирующей лихорадки». У него в течение двенадцати лет были лихорадочные периоды, которые он вылечил Хиной.  

“Он предусмотрительно не говорит здесь о периодической лихорадке как о болезни, рассматриваемой с позиций патологии, но говорит «характерные симптомы», что не было отличительным признаком именно его болезни, но явилось характерным признаком лекарственного действия Хины.  Он никогда не забывает сказать «симптомы, обычно наблюдаемые у меня при периодической лихорадке», что означает, что он относил эту закономерность ко всем феноменам, в том числе наблюдаемым и у него, но вызываемым корой Хины.

“Позже, стало принято напоминать о том, что в противоположность к прувингам, многие наблюдаемые им симптомы были не частью лекарственной картины, а отражали идиосинкразию испытателя. Было забыто, что помимо того, когда лекарство назначают здоровому субъекту, эта особенность также должна учитываться, следует рассматривать их вместе, а не отдельно действие лекарства от испытателя. И против здравого смысла они хотели отбросить все симптомы идиосинкразии, как будто  существовали другие! Если вы обратили внимание на то, что он называл выше характерные симптомы – это те, которые позволяют отдифференцировать один случай болезни от другого, а также одно лекарство от другого – вы должны найти идиосинкразию пациента и аналогичное состояние, вызываемое лекарством – это то, что и надо рассматривать.

“В этом случае Хина излечивает некоторые симптомы и, спустя 12 лет он повторяет их «как бы он ни повторял прием, после приема тот же пароксизм возвращался, а не иначе». ’ И тут произошло озарение в его душе. Подобные симптомы, производимые лекарством и могут быть им излечены. Что если это дает специфические показания для них?! Это было, действительно, озарение. И он понял, чему должны быть посвящены дальнейшие исследования.

“Он не выпрыгивал из ванны после этого и не бегал голый по улицам Сиракузы, крича «Эврика! Эврика!», как это делала Архимед, но он начал исследования, которые проводил тщательно и осторожно. Вначале он сравнил другие вещества, вызывающие лихорадку со случаями излечения от этих средств. Позже с несказанным прилежанием начал собирать известное действие существующих средств, даже, если по ним были разочаровывающие скудные сведения в медицинской практике. Кроме того, он начал испытывать одно средство за другим на себе и еще нескольких здоровых субъектах. Постепенно он начал понимать разницу в проявляемых симптомах действия разных средств, которые казались незначительными и на которые ранее не обращали внимания, особенно в том, что касалось их негативного действия.

“Далее он отметил случаи сильных ухудшений, когда он давал средства в тех же дозах или чуть меньше, чем обычно прописывали его коллеги врачи. Эти ухудшения однако предшествовали вполне конкретным случаям излечения. Один такой случай он представил публично – случай колики, леченной Вератрумом – в журнале Гуфеланда. Позже он наблюдал случай отравления Белладонной. Болезнь протекала очень похоже на лихорадку при скарлатине, как она протекала в то время. Так как он должен был дать это сильное лекарство ребенку, он развел один гран средства в 10000 капель спирта, но даже тогда он осмелился (из-за известных побочных эффектов) назначить как профилактику всего лишь несколько капель и оценил  эту дозу как безвредную.  В результате своих наблюдений он в 1800 г. выдвинул идею использовать разведения  более удобными шагами для того, чтобы применять Белладонну для лечения скарлатинозной лихорадки. “Это означало окончание первой декады экспериментов с корой Хины. Не надо забывать, что это означает 10 лет первых экспериментов, проводимых талантливым, искусным, неутомимым активным исследователем.. В 1800 г. Впервые можно было увидеть огромный прогресс. Успехи в лечении становились все более постоянными и многообещающими. Еще через 10 лет упорной работы он предъявил миру свой «Органон». Эта книга – продукт Ламбертианской философии, строго индуктивный метод, являющийся плодом 20 лет наблюдений. Она (книга) представляет собой значительное событие, может быть наиболее выдающееся событие этого века.

Так как оппоненты Ганемана внешние и внутренние болтали ужасные глупости о так называемых малых дозах, я настаиваю на выдающейся строгости и адекватности трех шагов его доктрины. Три теоремы были необходимы, чтобы сделать возможной новую медицинскую практику.

Принцип «подобное лечится подобным» достаточно древний. Еще Ликос спорил с Галеном, признававшим только «противоположное».  The proposition that similars cure similars is ancient. Но он излагал эту идею в дурацкой манере, говоря как о болезнях, так и о лекарствах. Но “similia similibus” и не стоил большего Каждый век дает нам комментарии этого, медицинские и немедицинские. Даже астроном Тихо Браге. Говорил об этом, как Шекспир в некоторых случаях, но зачем все это делали?  Even Tycho Brahe, the astronomer, speaks in its favor, as did Shakespeare on several occasions; but what did they do with it? Все это было пустой шелухой.

“Алхимики и спагирики набросились на этот принцип еще ранее. Яд против яда, жар против жара, холод против холода. Чего же они добивались этим?

“Вы можете пробовать старые знаки (сигнатуры) – старейшие из показаний – даже применяемые  туземцами всего мира, взяв их традиции. Недавно Саррацения была рекомендована  при оспе после того, как французский врач узнал об этом средстве от индийцев Канады, а они наблюдали много случаев излечения. Глупые имиаторы думали, что это невозможно. Но это часто работает, особенно в период выздоровления, способствуя вскрытию рузырьков и их заживлению без рубцов. Но это действие проявляется только при отваре корней, нив какой другой форме, в том числе не в спиртовом извлечении.

“Как же аборигены узнали об этом особенном болотистом растениилистья которых похожи на кувшинки? На эпидермисе этих растений часто появлялись бурые пятна, похожие на оспины! Один вид так и назван исследователем Мишо - Saracenia variolaris. Это был старый знак (сигнатура), которая подсказывала аборигенам. Даже первое использование для лечения импотенции окиси железа Дельфийскими Оракулами было основано на сигнатурах. Соскобы ржавчины должны были быть взяты с меча. Мы должны внимательно посмотреть на барельефах, как греческие солдаты держат свои короткие мечи!”   

“Но все эти мизерные попытки не делают науки. Даже в искусстве надо делать свою работу. А что касается принципа излечения, similiasimilibus, он также не выдерживал научной критики. Что точно есть ‘подобный?’ Математики говорят об этом вполне конкретно, подразумевая «равный по количеству» или по условиям. А так как врачи не знают даже примерно никакого подобия, то нельзя говорить о науке вообще.”

“Очень примечательно, что Ганеман, задолго до того, как он заинтересовался химическим подобием между Nux vomica и Ignatia, тем не менее сказал в 1812г. Они слишком подобны, чтобы следовать друг за другом или антидотировать друг друга.”  Можете увидеть это в письме  Stapf’у в 1812г.  Каждый интересующийся может найти копию этого письма. Все это он узнавал из наблюдений. Для внимательного наблюдателя наше правило излечения будет приемлемым, если мы это лучше обоснуем.

“Основной пункт гомеопатии – не то, что находится в связи с принципом подобия, а то, что Ганеман начал испытания на здоровых. Были и другие, которые периодически экспериментировали на себе и другие, которые что-то случайно проглатывали. Халлер даже рекомендовал это, что значительно проще, чем делать самому.  Ни один, кто принимал лекарства, чтобы узнать их действие, не был достаточно аккуратен. Ни Starke, ни Störk не думали о подобии болезням, они следовали каким-то старым теориям, сохранившимся в их голове. Ганеман, безусловно, был первым..

“Здесь (в работах Ганемана) две идеи были объединены, их как бы поженили. В итоге обе они выиграли в ценности и важности и стали полезными, применимыми и заслуживающими внимания. А каково же дитя этой женитьбы? Это третья и высочайшая аксиома, которая сделала теорию Ганемана цельной и без которой практики прозябали бы в голом эмпиризме.  При уменьшении массы средства не было отмечено уменьшение эффекта. Вот почему масса и эффект не могут быть связаны напрямую.

“Кроме того, было открыто то, что проверено уже на миллионах при тяжелых заболеваниях на глазах внимательных и опытных наблюдателей – величайшее открытие нашего века!  Чем свободнее молекулярное движение, тем более эффект лекарства. Особенно в случаях, когда имеются органические поражения.

“Камень, который отвергли строители, стал краеугольным камнем! НО он также стал камнем преткновения для очень многих, кто никогда не пытался думать, и для тех, у кого в некоторых местах коры головного мозга пустоты, в которых мозговая активность тормозится.

“Сделать такие открытия можно только очень великому, понять их требуется намного меньше, но и это требует определенного морального мужества. А моральное мужество – редкая вещь, необычайно редкая. Те инновации, которые являются продолжением существующих теорий быстро принимаются и приветствуются с радостью. Но инновации, идущие вразрез с принятым мнением, люди отвергают. Вместо того, чтобы открыть глаза, они предпочитают брести в тумане.  

“Тот, кто когда-то стоял на вершине горы туманным утром, наблюдая приближение рассвета, и видел туман, повисший над деревней рассеивается, тот помнит, что вначале видны только красные вспышки утреннего света. Все-таки в итоге туман рассеивается, сохраняясь только в самых глубоких долинах. Это дорога, как в данном случае.”

“Время должно придти, когда туман рассеется – но когда это будет? Когда все молодые доктора будут основывать свои действия на эксперименте, на чистом эксперименте без какого-либо предубеждения! Когда все сделают делом своей совести проведение  испытаний на себе и будут воздерживаться от искажения результатов спекуляциями о них, а принимать результаты такими, какими они есть! Наконец, когда каждый будет лечить в соответствии со своим опытом!”

“Хочется привести пример: Если вы обожжете палец, у вас немедленно возникнет боль, в течение 6 часов образуется волдырь, после чего выздоровление займет несколько дней.  Это случается во всех случаях вместе и в каждом отдельно без исключения. Однако, если вы поместите обожженный палец в воду, содержащую настойку Кантариса, разведенную 1:1000 или 1:100000, вы обнаружите, что боль полностью прошла, волдырь не образовался, кожа вскоре очистится и быстро образуется новая кожа. Можно привести бесчисленное множество других легко проводимых наблюдений, которые никто не делал из-за трусливых наклонностей души.

 “Как и Гугенхейма за 300 лет до него, Ганемана оскорбляли почти целый век. А в последние 40 лет большинство его учеников предприняли немало усилий, чтобы полностью исказить его учение, чтобы отобрать у него триумф, точно так, как это делали ученики Гугенхейма. Они не могли всучить ему поддельный книги, это уже не было стилем времени. Но они старались искажать отчета и представления разного вида. Когда же может проснуться совесть у этих людей? Только когда врачи и неврачи научатся думать!”

“Как бы то ни было, это очень тяжело, если родитель или учитель не учит ребенка думать и размышлять. Это, конечно, резкое заявление, но тем не менее. Давайте услышим, что многие авторы, особенно из врачебной среды, считают доказательным.  Ведь существуют постоянные призывы к доказательности, хотя ни один из них не понимает, что есть, действительно, доказательность и для чего она нужна. Доказательства возможны только, когда принимаются какие-то фундаментальные разработки, которым могут быть нужны доказательства.  Если показано прямой дедукцией, что предлагаемое может конкурировать с существующими аксиомами, это можно считать доказанным. А если существующие взгляды ложные, все дедукции и заключения бессмысленны.  

“ Предположим, мы считаем нечто настолько очевидным, что это не требует дальнейших доказательств, тогда мы рассматриваем это как доказанное в течение данного часа. Тогда мы не обеспечили доказательства, что доктрина Ганемана верна! Это потребует значительно больших усилий. Но доказательство того, что наше сознание просит, неумолимо умоляет, чтобы мы пришли к вердикту, просто к вердикту по принципиальным положениям доктрины строгими и повторяющимися исследованиями, прежде чем мы отвергнем то, с чем незнакомы, прежде этого все должно быть тщательно изучено..

“Повторим это’- говорил Ганеман.”

Студенты покидали аудиторию в молчании. Придут ли они в следующий раз, чтобы узнать больше обо всем этом – открытый вопрос.

Из: Медицинских записей К.Геринга (в трех томах), 1873, т.3., стр.292-202 (Изд.. Internationale Homöopatische Presse,  переведено на русский М.С.Томкевич)

 

[1] Инду́кция— широко используемый в науке термин, обозначающий  метод рассуждения от частного к общему.